Она стоит за дверью, худая, длинная, бледная. Смоляные вьющиеся пряди, слипшись, змейками свисают на широкий лоб.
— Вы покормите? Или сегодня не кормите? Я в храме помогла.
— Марина! Почему ты не подошла ко мне с утра, как договаривались?
— Какие ко мне претензии? – ровно продолжает Марина. Вы говорили, надо помочь в храме, я пришла, и уборщица мне сказала, что делать…
— Почему ко мне не подошла, как договаривались?
— Знаете, я вообще могла не приходить. Вы сказали, что нуждаетесь в помощи. Я пришла. А когда звонили, я ведь могла и трубку не взять. Но ответила же. И сегодня приехала же.
«Бесполезно» — думаю я.
— Ладно, пойдем кушать.
Ей лет 25. Благородные тонкие черты лица. Настоятель, о. Сергий Ермолов, просил приглядеться – чем можно ей помочь.
Непонятно, как живет. И не добьешься от нее, — как? Пресекает любые вопросы. Договориться с ней о чем-либо не возможно. Часто говорит о чьей-то воле в ее жизни, которая ей ркуоводит. «Старец»? Вроде, о каком-то монастыре толкует.
— Марина, завтра приедешь помочь?
Молчит.
— Тебя ждать?
Еще несколько вариантов вопросов использую, пока, наконец, получаю ответ: «Если не буду занята».
— Марина, чем занята?
Молчание не прервется.
В трапезной наливаю суп, грею.
— Это волос? – Марина вытаскивает что-то из тарелки. – Я такой суп не буду.
Грею вторую порцию. Подаю.
— Холодный. Можно мне нормального горячего супа поесть?
Подаю.
— А хлеб есть? Тот, что здесь лежит кушать невозможно – черствый.
Даю.
— Чай горячий должен быть!
Марина, как ты в моанстыре жила!?
Она сидит в трапезной около часа. Жду. Выходит, видит меня, рывок: быстрым шагом направляется к двери, стараясь исчезнуть: «Не могу говорить, надо срочно в Волжский ехать!» Догоняю: «А деньги за сегодняшний труд возьмешь?» Резко останавливается, оборачивается, спокойно идет за деньгами.
Обсуждая Марину с Андреем, каждый раз отмечаем чистоту ее глаз, ясный, прямой взгляд. И впечатление присутствия чей-то чужой воли в ее жизни, которой она подчиняется.
Звонок. Марина.
— Екатерина, я хотела спросить, может быть, Вы знаете, можно ли в Волгограде переночевать в гостинице православной? Мне в Волжский нужно не ехать.
Минут 10 пытаюсь понять. Тщетно. Фразы повторяются одни и те же, но в разном порядке.
Вспоминаются некоторые особенности ее поведения.
Какой-то «старец»? Да нет.
Прелесть? Вряд ли.
Беснование? Нет, – святыня не причиняет ей боли. И глаза у нее – чистые!
Умалишение?

В среду Марина снова приходит. Открываю дверь, она спрашивает:
— Екатерину можно?
Замираю от удивления:
— Марина, это же я!
— Вы покормите?
— В трапезной не могу, только на улице.
— Ах, так Екатерины сегодня нет? Приду, когда Екатерина будет.
Прямой взгляд голубых чистых глаз.
***
Позже подтверждается, что Марина больна шизофренией. Бегает от лечения. Не сходится с людьми – требует всего только для себя. Работать не может. Вписаться в ситуацию не может. Слушается только «голосов» в голове.
Один из героев Чехова говорил: «Пока вы спите, мы мерзнем и бродим. Потому-то вы и может

е в благополучии пребывать, что мы страдаем, да ваш покой на себе несем».
И бродит по городу Марина, голодная, нищая, без покаяния, без смирения, эгоистичная, утратившая контакт с людьми. Как сегодняшняя душа русского народа… Только глаза еще чистые.

Екатерина Воронкова